Content / К содержанию

Vernitskii
Literature
____________________

   Молодая русская литература   

2002
ПОЭЗИЯ



Елена ПОЛЮШКИНА



Из дневников

 

О критике

5.11.92.

Я никогда не пишу рецензий. Я пишу размышления на тему, лишь иногда возвращаясь к реалиям спектакля. Главное же в любой постанове – то, что осталось вне сцены с ее внешней условностью, то, что создавало атмосферу во время действия и не исчезло, а живет самостоятельно. Попытаться передать эту хрупкую невидимую оболочку – моя задача. Надо настроить всю себя: свою органику, душу, мысли на положительное восприятие, вслушиваться и всматриваться в каждую деталь, но отнюдь не как критик-анатом, препарирующий ткань спектакля и дающий всему обозначение. А как такая же невидимая душа подсознательно пробраться к лучшему и понять, но не оттолкнуть, даже, если не понравилось, а рассказать, что именно вызвало протест. Не кондовым суконным языком, а образно, находя достойные моменты, сожалея о неудаче и надеясь, что это случайность. Это не слабость, не желание всех примирить, это единственно возможный способ жизни в литературе, даже в жанре критики. Надо выводить его из пасынков на достойное место в культуре. И только будучи тем, о чем я написала, “критика” (хорошо бы придумать другое слово) может стать искусством.

 

18.11.92.

В старой критической школе отсутствовало желание передать настрой спектакля, то, что остается за пределами рационального. Читая многие статьи, не могу отделаться от ощущения неловкости, неблагозвучия. Будто атрофировались все чувства после пятого, будто живем до слез банально, не желая разобраться в себе, в первую очередь, и, конечно же, в искусстве нашего настоящего.

Жан-Поль Тибода же в статье “Событие в доме Мольера”, не акцентируя внимание на описании, не пересказывая, тонко передает атмосферу, ненавязчиво и мягко объясняет противоречия, выявляет то, что, по его мнению, наиболее удачно. В нем живет уважение к творческой личности. Любой. Позитивное мышление. Без истеричности от непонимания, “без погромов”, без раздражения, без демонстрации свей образованности обилием терминов. Я ощущаю в нем высокий уровень интеллекта, тонкое профессиональное чутье и желание не быть понятым, а понять самому и поделиться своими мыслями. Мне так близка его позиция, его манеры изящно и бережно прикоснуться к незримой душе спектакля, раствориться в ней или хотя бы попытаться это сделать.

Легкость пера, непосредственность переходов, стильность. Он так чутко и уверенно ориентируется в искусстве, будто это стало его второй кожей. Тот высокий уровень единения, когда, не напрягаясь, улавливаешь малейшее изменение в самочувствии, проживаешь каждый вздох и вздрагиваешь от фальшивой нотки, когда, не задумываясь, находишь аналогии, сравниваешь и сопоставляешь, перед глазами – мелькание воспоминаний, строчек, картин. Нетрудно писать легко – если это не самоцель, а жизненный стиль, не для спецэффектов, просто от свободы выбора в твоем сознании, от множественности и качественности прочитанного и прочувствованного материала, зафиксированных впечатлений прекрасного, сложных и разнообразных ассоциаций.

Это весь мир, естественный и огромный, в котором обитает душа художника. Именно художника, потому что здесь уже нет ни наук, ни должного быть сказанным к следующему утру приговора. Здесь творчество, независимое от социума и выгод. И от каждого зависит сделать его образом жизни или, сославшись на очередные трудности, оттолкнуть. В конечном итоге, дело все-таки не в обществе, не в парадоксах системы и невозможности быть искренним по каким-то причинам (неважно, каким), просто в масштабе личности, в таком обыкновенном чуде, как талант, о котором никогда не стыдно говорить, но который почему-то не считается обязательным в применении к критике. Если бы все понимали и находили в себе силы отойти, не покушаться на чужое, как гармонична была бы жизнь. Но, наверное, и скучно без графоманов. Миру не хватило бы необходимой изюминки, своеобразного оттенка, пусть с испорченностью даже. Но это и оттачивает вкус профессионалов, помогает держать нужный уровень. Хоть опять это не самоцель. Образ жизни.

В каждой, пусть самой алогичной, авангардной, шизоидной писанине должна чувствоваться цельность, разгадка всех ребусов внутри самого произведения. Не обязательно давать однозначные ответы, но важно, чтобы стилистика, внутренний мир, образность были гармонизированы, в них таились бы возможности понимания авторского замысла. Это касается как художественного произведения, так и любого рода статей. Произведение должно быть самодостаточным. Не обязательно это должно быть замкнутым пространством, самоуглубленным в свои красоты и парадоксы. Напротив, желательны связи с разными мирами, взаимопроникновение душевных зыбких структур. Многоточие, после которого не недоумение, а глубина проникновения в новое, возможно, странное, но и прекрасное по-своему. Если внутреннюю стройность, цельное прочувствованное автором мировосприятие видишь, если не объясняется, но будто телепатируется из неизвестных галактик иного сознания, и ты поверил, то приветствуй новое явление. Радуйся и помоги ему.

 

23.01.93.

Критика – это мертвые формы претензий. Претензий на значительность, на позу. Я люблю живое творчество. И судьбы тоже. Критика изначально предполагает смерть. Смерть от удушья условностей и контекстов. Она замкнута во всем. С миром не соприкасается, вернее, соприкасается, но лишь внешними линиями. А жизни в ней – пшик!

 

2.02.93.

Мне близка атмосфера судьбы и творчества, неважно, в каком проявлении: кино, живопись или театр. Вся гамма чувственного восприятия затронута, если произведение настоящее. И надо достойно об этом сказать. А написать так о спектакле, чтобы это не было смертью (как для спектакля, так и для самой рецензии), можно лишь создав новое творение. Рецензия должна быть равной спектаклю, должна сама являться произведением, но, говоря о реалиях постановки, неразрывно связанная с ней, сохранять необходимую независимость. Быть самоценной в заданном жанре. Тематика ограничена, но не ограничены творческие силы.

Стилистику диктует спектакль.

 

2.03.93.

Меня до сих пор несколько шокирует слово “критик” и вся сопутствующая атрибутика: рецензии, театроведение, анализ спектакля. Даже вызывает глухое раздражение и протест. Нельзя писать о спектакле, отстраняясь. Я пытаюсь изнутри уже созданного образа раскрыть то, на чем основывается спектакль, не результат, а движение, динамику творимого образа. Это несносно трудно, но, я надеюсь, у меня что-то получается.

 

2.04.93.

Пока я никто, к моим работам можно придираться, просить что-то добавить, дораскрыть. Воспринимать самобытность моей творческой манеры без замечаний Г. не хочет. В “N” его не устраивает мое полное слияние со спектаклем, не хватает “отстранения”. Я не понимаю, что же в этом плохого? Почему я должна идти проторенными путями и ограничивать свободу своих проявлений? А в том, что моя работа больше напоминает “литературный текст”, разве беда? Он, сам того не замечая, хочет приравнять меня к некоему шаблону правильно сделанной рецензии.

Все меня хотят “приземлить”. Н. говорит о необходимой сухости, Г. – об отстранении. Теперь еще Ш. Продолжит в понедельник пытку. Отстраненных рецензий – учи. Так много ординарных критиков. Важен не скучный профессионализм вылизанности всех форм, а дар. А он или есть или нет. А если он есть, то интересен сам по себе, а не в подведении к некоему общему трафарету.

Я готова прислушаться к замечаниям, лишь бы это не затрагивало принципиально моего литературного метода. Про самый выразительный кусок в работе Г. сказал, что там я – будто третий персонаж. Слияние настолько сильно, я настолько вся там, что…это ему мешает. Господи, да если он почувствовал это единство, я только рада, значит, удалось мне передать именно то, что я хотела.

Я всегда себя ощущаю не среди критиков, не в их лагере, а с творческими людьми. Меня всегда смущает вторичность высказывания в критике, и я бы хотела как можно ближе подвести к искусству этот жанр. Но, видимо, дело не в жанре, а в индивидуальности автора.

Когда Г. говорит о моей нерасторжимости со спектаклем, тем самым косвенно обвиняет в индивидуализме. Мне кажется, человек, который отстраняется, больше выставляет себя, демонстрируя свою трезвую, рациональную оценку – способности ума. Он ведь вне, значит, претензия на независимость во всем, т.е. индивидуализм в чистом виде. Когда же я настолько растворяюсь в спектакле, что уже становлюсь как бы действующим лицом, то здесь как раз меньше выпячивания себя. Я так чувствую спектакль, что меня уже как таковой нет, говорит только он, он диктует стилистику и образы. Правильно понять и написать об этом языком самого произведения – разве не в этом задача рецензента? Я должна быть узнаваема в глубоком проникновении в тему и раскрытии ее, а не в каких-то внешних оборотах и формулах. Зачем меня подравнивать? Никому это не удастся, очень надеюсь на это.

 

13.07.93.

Рецензии типа А-х легко воспринимаются и так же легко выветриваются из памяти, не задерживаясь в ней глубиной догадки и ощущением чуда. Рецензии типа “Два лика Нижинского”, не покушаясь на чистоту жанра, остаются очарованием мотива, душевностью чувства и настоящей легкостью вдохновения. То, что пишет она, – стекло, сквозь которое спектакль не более, чем – картинка, иллюстрация. То, что пробую делать я, – зеркало, каждый находит в нем заветное этого спектакля и только свое.

 

16.07.93

Вот и все. Кончилась ошибка. Сейчас звонила Л.Ф. – сокращать нужно в два раза. Это более чем чудовищно. Жалкий обрубок надежд. К тому же снова слова о расплывчатости и прочее и прочее. Она совершенно не чувствует стилистики. Она приводит в пример рецензии в “Столице”, компактные и пустые. Она может сравнивать…

Сожгла мосты забрала материал и отказалась от публикации. На жест это не потянуло. Но событие им и останется – эту рецензию “резать” не могу. Все или ничего. Было сложно решиться. Но сейчас не жалею. Л.Ф. несколько раз повторила при последней встрече в редакции: “Алена, но это ужасно глупо”. Я, кротко и возможно вправду глупо улыбаясь, отвечала: “И все-таки я возьму и фотографии. Мне так легче”. Она: “Я не понимаю, но глупо”.

Я не могла ей сказать, что легче мне, когда все зависит только от меня. И окончательное решение принимаю всегда я. Только так. Сказать это мне казалось бестактностью, но думала я именно так.

Я не могла рисковать этой работой, дорогой мне. К тому же я чувствовала явное непонимание с ее стороны, как моей стилистики, так и вообще меня как писателя. Отношение преждевременно несерьезное и даже небрежное. Я сознаю, что пока – никто, для них, для окружающих, пусть их много. Очень много. Но вмешиваться в дорогое мне, да, пока несовершенное, может, пусть и “расплывчатое”, но настоящее, уже свершившееся, не зажившее я никому не позволю. Называть можно мою позицию как угодно: дешевое самомнение, поза, дурь. Пусть. Но я верю в себя. И то новое, что есть во мне уже. Главное – не останавливаться и не оборачиваться.

 

О поэзии

21.09.89.

Когда читаешь стихи поэтов-символистов, становится до странности тихо, покойно, сладостно, по всем клеткам разливается волшебная легкая музыка, прозрачная, как горный ручеек, невесомая, как благоухание. Их нельзя подвергать оценке разумом. Их понимаешь даже не сердцем, а подсознательно, интуитивно. Они очень близко к истинно человеческому, глубоко внутреннему. Так близко, что когда их читаешь, начинает казаться, что это в тебе самом дышит и переливается эта волна чувства, что это живет в тебе самом. Они навевают какое-то сладкое забытье, опьяняют своей зыбкостью и туманностью. Они не вызывают никаких мыслей. Не заставляют задумываться над перипетиями жизни. Они дарят отдых и покой душе и телу. Они окунают тебя в далекую беспредельность, свободную от всего. И приближают к нежной сказке. Ведь, когда читаешь эти сказки, всегда верится, что они существуют.

 

7.10.89.

Ахматову я почувствовала не сразу. Наверное, сначала я воспринимала ее слишком поверхностно. Я не видела глубины в ее стихах. Большинство из них казались мне однотипными. Намного больше мне нравился Гумилев (мне и сейчас он нравится, но по-другому). Я вообще поняла, что больших поэтов лучше не сравнивать. Нельзя брать все лучшее, что есть у каждого поэта, и сопоставлять, потому что у каждого поэта лучшее – что-то очень личное, индивидуальное. Это не похоже ни на что, и поэт не поддается сравнениям. Можно поэта любить или не любить, объяснять это своими пристрастиями, вкусом или схожестью мышления, но сопоставлять поэтов, больших поэтов, тем более поэтов разной образности – нельзя. Может, слишком категорично, но я так думаю.

Так вот Ахматова. Очень интересная личность. Я люблю раскрывать всякого поэта, в первую очередь, как личность. Ахматова очень необычный человек. Очень оригинальное мышление. В своих позициях ни на кого не ориентируется. На все своеобразная, порой даже несправедливая точка зрения. Иногда очень однозначная и категоричная. Но, тем не менее, во всем чувствуется ум. Независимый ум. По-моему, это самое ценное в человеке. На все иметь свою точку зрения. Я сама стараюсь этого достигнуть. Независимый ум – основа любой личности.

Когда наступил момент осмысления ее стихов, пожалуй, не вспомню. Конечно, не сразу. Я читала стихи все – одно за другим, ничего не пропуская. И чувствовала, как постепенно из стихотворения в стихотворение перекатывается эта волна чувства. Каждое в отдельности и все вместе рисуют мне неповторимую картину ее образа. Каждое выделяется чем-то своим. И в то же время их воспринимаешь, как части целого. Все ее творчество воспринимаешь под девизом страдания, любви и нежной грусти. Удивительное сочетание поэта и женщины. Но эта не значит, что стихи написаны для женщин и что в них только женское. Конечно, нет. Многие стихи по глубине превосходят стихи о любви ее современников. Поэтому для нее совершенно не подходит слово “поэтесса” (в нем какая-то ограниченность). Поэт, только поэт, которого я очень люблю.

Не все стихотворения Ахматовой мне одинаково нравятся. В некоторых, преимущественно ранних, много поверхностного, даже банального. Например, “Дверь полуоткрыта…” (“Вечер”) или “Не в лесу мы…” (“Белая стая”). Как заметил Коржавин, такие стихи – сочинительство. Они написаны с нарочито поверхностной красотой. Но это больше в ранних стихах.

 

29.10.89.

Итак, Глазков. Я думала, что, прочитав все его стихотворения, смогу его полностью оценить. А сейчас поняла, что его нельзя раскрыть до конца, про него нельзя дать исчерпывающую информацию. И потом, если есть что сказать – говори.

Итак, Глазков. Он как “цитатный поэт”, так, если так можно выразиться и “цитатный человек”. Его узнаешь по каким-то подчас незначительным эпизодам. Во всевозможных мелочах раскрываются основные черты его характера. Да и оцениваешь его характер именно по этим хорошо запомнившимся, неожиданно выхваченным из жизни эпизодам. Они, как и его стихи, легко запоминаются. Не навязчиво, даже с удовольствием.

Поэты – это не профессия,

А нация грядущих лет.

Какая простота формы, и сколько вместе с тем сказано! И так во многих стихотворениях. За внешней простотой и часто насмешливостью столько глубины и смысла.

Бывает, что стихи имеют

Еще второй и третий смысл.

У него нет случайных строк, пространных рассуждений. Все выверено с математической точностью. “Краткость – единственная сестра таланта”,- говорил Глазков. Лаконично, сжато…и гениально. Он до такой степени неоднозначен и оригинален, что поначалу это просто не укладывается ни в какие объяснения и понятия. И, может быть, именно с точки зрения его непохожести, непревзойденности, он – “гениальный поэт”. У него не только обычными словами сказано много и ново, но и во всех стихах очень личное, “егойное” мировосприятие. Глазкова совершенно нельзя копировать, подражать ему. Бесполезно. Сразу ясно – вот это “глазковская” строка. Стихи проникнуты силой его личности. В каждом стихотворении столько его самого. Такая неразрывная связь между автором и произведением.

Ведь стихи не только отвлеченный результат творческого акта. Но и частичка личности автора.

 

15.12.90.

Мне нравятся очень многие современные поэты. Я даже предположить не могла, что в наше время существует так много оригинальных и независимых художников. Большое богатство эпитетов и метафор. На меня иногда накатывает ощущение такой никчемности и бесполезности своих стихов. Но опять и опять я пишу стихи, и в это время забываю обо всем. О том, что существуют какие-то другие поэты. О том, что вообще есть какая-то несостоятельность, несоответствие.

 

29.03.91.

А все-таки сказали же мне Они еще тогда, когда только-только начиналась моя дорога в поэзию, в открытие этого нового мира:

Никогда не следует брать взаймы у своего сердца.

Жестокая расплата ждет за это.

Высокопарно, но умно. И удивительно точно в отношении к поэзии. Нельзя себе лгать. Ни единой строчкой. Пусть в ущерб красоте формы. Один компромисс потянет за собой другой. А отвечать в любом случае когда-нибудь придется.

 

30.03.91.

Поэт не тот, кто пишет стихи, или, вернее, дело не ограничивается только стихами. Надо, в первую очередь, обладать поэтическим восприятием мира, цельным внутренним мировоззрением. В каждом событии и предмете видеть поэзию, свой образ, это важно, а не умение слагать рифмованные строчки.

 

10.05.91.

Неважно, с какой строчки начинается стихотворение. Главное, чтобы все оно было – единая гармония смысла, звуков и души.

Но окончание очень важно. Оно вбирает в себя по капле, вздоху из всех предшествующих строчек. Окончание – не многоточие, а выход в новые пространства души.

 

17.07.91

Поэзия – это не только стихи, процесс творчества, это состояние души, неравнодушной ко всякому проявлению прекрасного, это способ существования, это сама жизнь. Если ты это в себе чувствуешь, то невозможно быть холодным и бесчувственным.

 

5.09.91

Главное, что должно чувствоваться в стихотворении – настроение, ощущение человеческого мига. Не мысль – эмоция. Дотронуться душой до каждой строки, проникнуть до глубины, постигнуть интуитивно, а не логически, не разлагая с точки зрения разумного. Мысль – вторична, сначала было – чувство. Говорят глаза, пальцы, но не язык. Это фальшь. Стихотворение – существо первородное, стихийное. Это “область боли”. Стихи не столько читают, сколько вчитываются в них.

 

21.02.92.

Влюбляюсь в Пастернака. Это воздух. Чистейший. Огромность его пространства сводит с ума. Глубина образов и хрупкость форм. Надрыв и насмешка. Я сегодня его ученица, поклонница. А если сестра? Слишком самовлюбленно? “Но надо жить без самозванства”, - из дальнего далека говорит он. Да, Господи, и только так. Но во мне такая беспричинная, даже тупая уверенность в себе, что я боюсь, как бы меня совсем не лишили моего дара. Я не хочу, не имею права сравнивать. Но абсолютно все стихи всех поэтов я читаю через призму своего поэтического восприятия. Наверное, это обедняет меня. Я могу наслаждаться, растворяться в любимых мной стихах, но, опустившись на землю с их прекрасных, чарующих небес, понимаю, чувствую, живу своей поэзией, своим миром образов, эмоций и сопоставлений. “Но поражений от победы ты сам не должен отличать”. Только время, став судьбой, поставит все точки над i. Только будущее ответит, чего я стою. И стоит ли этих самонадеянных слов моя жизнь и поэзия. “Сегодня мы исполним грусть его”. Через пространства и годы встречусь с его душой, и на равных мы посмотрим в глаза друг другу. И будет только Жизнь. Хочется так много сказать Вам, Борис Леонидович, сказать вам – все мои любимые и уважаемые люди, сказать Вам – Величество Жизнь. Февраль за окном расщеплен на птичьи голоса, и голубеющая боль на глазах тает. Небо – моя судьба. Во мне так много желания быть, желания расцеловать Небо, улыбкой осуществиться. Я не знаю почему, но удивительно легко и не знаю, чего хочется больше, радоваться или грустить. Это мое раздвоенное состояние – не есть ли истинная гармония? Редкое мгновение, когда по-настоящему ловишь себя на мысли, что познаешь себя и через это Вселенную, когда слышишь Время, его не размеренные совсем, а хаотичные и нервные движения и вздохи, когда кажется, что этот праздник души будет бесконечен, и вместе с тем понимаешь, что это невозможно. И страстно. Странно. И любимо все окружающее. Жизнь – это страсть. И поэзия! Пусть только для меня.

 

23.05.92.

У актеров и поэтов много общего. Их искренность и их фальшь одного свойства. Если они не настроены на определенный душевный лад, даже если снизошло вдохновение, талантливой игры (произведения) не получится, личность в плену штампов, уже наработанных, запомнившихся. Есть плохое актерское самочувствие вместо творческого (как их различал К.С.). Но и у поэтов – то же. Есть состояние графоманское, когда силишься выжать из себя нечто значительное, а от этого получаемое – пресно и фальшиво, но в редкие мгновения душевной гармонии можно истинно творить. Вопрос в том, что настоящий поэт тем отличается от графомана (в любом виде искусства), что он умеет вызвать в себе это состояние вдохновения, умеет уловить в себе, да и извне, то странное, не поддающееся пониманию разумом, что составляет сущность искусства. Не насиловать, а возвышать свою душу. Это сложно. Но как же прекрасно.

 

6.07.92.

У меня нет случайных рифм, тем более фальшивых. Я не ищу их, это они преследуют меня, а я отбиваюсь. Я не ищу знакомств с ними. Но они догоняют меня, проникают в строчки. Бог же мой – ритм. Всегда пытаюсь с ним поддерживать дружбу.

 

26.09.92.

Я заметила, что, много читая и входя в мир авторов, сложный, многомерный и яркий, все же остаюсь собой. Я запоминаю, впитываю их культуру и неповторимость, но, садясь писать, не ощущаю ничьего влияния. Я – всегда я. Понимая многое, чего раньше не знала и о чем даже не задумывалась. Я не копирую и, надеюсь, не повторяюсь. Я говорю свое. Конечно же, обогащаюсь знанием и опытом, но, причащаясь к их культуре, стараюсь сохранить и развить свою собственную. Это очень приятное ощущение. Чувствуешь в себе многое, неделимое ощущение качества, образовавшегося из количества узнанного, и того, что чувствуешь в себе себя, свой мир и свой взгляд на мир, не задавленный грузом чужих мировоззрений и аксиом. Все это существует одновременно, нерасторжимо. И только здесь сейчас я разделила эти составные души и ума.

 

3.10.92.

Я мечтаю о новом направлении в искусстве.

Взаимосвязь строчек, красок, пластики и музыкальных созвучий. Все гармонично соединено в едином произведении искусства новой жизни, где все эти жанры, направления, стили, звучат в унисон, создают неповторимость данной минуты и человеческой индивидуальности.

 

Моя особая ранимость делает мучительной мою жизнь. Каждое прикосновение к моему внутреннему, связанному с творчеством, отдается во мне ознобом и болезненностью. Резко осознаешь свою беззащитность, невозможность отстраниться и дать отпор.

Когда я пишу, в моем сознании всегда звучит определенная ритмическая конструкция. Ритм рождает форму, и форма же вытекает из смысловой напряженности, психологического настроя стихотворения. Форма и содержание не идут одно за другим. Это приходит сразу или наплывами, как волны, постепенно, но они – нерасторжимы, цельны, и внутренняя логика их крепка. Одновременно со звучанием я ощущаю пластический рисунок ритма и мотивов. Движенья пальцев, рук, изгибы колец. Сложные ассоциации, гармонично движущиеся тела. В такт им одной ведомой музыки. Музыка существует не только в нотах и звуках, музыка внутреннего мира не менее реальна. Но ее уловить труднее. Она не ярче и не слабее музыки внешней. Она – другая. Но они – неделимое целое. Как смысл и форма. Этот второй план любого произведение я хочу осознать независимо существующей реальностью. И, не отделяя от уже существующего произведения, в масштабе, более глубинно и страстно, каждой клеточкой сердца и самочувствием ощутить это новое и важное.

Еще меня волнует ценность и быстротечность каждого мгновения, каждой минуты человеческой жизни. Каждую фразу этого мага – Времени я хочу уловить и вникнуть в бездонность секунды. Забытье, увлечение делом, и теряется ощущение реального, и странно ложными кажутся взаимосвязь пространств и времени, расстояний и памяти. Неуловимо и диковинно. Не зафиксируешь ни движения этого небольшого промежутка времени. А в стихах все по-особенному, в них время подвижно, а, может, даже осязаемо. Оно живет в них по другим законам.

Все это осознанно, более цельно и выразительно запечатлеть в произведении искусства – моя мечта. Что это? Композиция из движений, ритмов, мелодий, фраз? Это танец под поэтическую, плавно льющуюся мелодию? Или картина, запечатленная в игре человеческой мысли, где каждая фраза дышит и поет? Мне слышится, видится, чувствуется это новое. Мое тело, мой мозг, мое подсознание жаждут этой новой гармонии, которая мерещится уже и дразнит своей близостью. И я душой дотрагиваюсь до струн ее арфы. Но я пока не умею сыграть на ней. А театр с его условностью и выразительностью? Это также входит в мою задумку. В мой новый мир. Страстный и вдохновенный, красочный и изысканный.

Не только по форме. Каждое проявление человеческой природы, высокой культуры, интуитивного проникновения в сущность жизни – мне близки, и я мечтаю о той минуте, когда пойму, что достигла высот вдохновения и творчество мое – гармония моего сердца и мира.

 

2.06.93.

Иногда мне кажется, что я не человек. Смотрю на других людей, чувствую их и осознаю отличность своей природы. “Ты не умеешь быть вдохновением”, - сказала я Славе. Вся я – его зыбкость. Не могу в самой себе найти основ человеческой жизни. Слишком много души. Иногда же кажется, это от одиночества, побудь столько одна, и не такое придет в голову. Тебе бы толпы приятелей, тебе бы настоящего мужчину – и ты в порядке. Здоровая женщина. Может, это так и есть. Или все-таки я неземная и натура моя из сна? Или я выдумываю полеты и просыпаюсь, дойдя до окна? Одно я знаю точно – иные есть, и они имеют влияние на нашу жизнь. Есть божественное в человеке. И, если захотят высшие, если это нужно для жизни мира, это божественное проснется. И человек победит физическую ограниченность своих мыслей.

Но сейчас я понимаю в себе только “инакость”. Все остальное ушло на задний план. Мне страшно от себя. Внечеловеческая моя душа делает меня нечувствительной ко многим радостям бытия, делает для меня невозможным – просто жить, терзает противоречиями высшего порядка, губительными вопросами, ответить на которые не под силу никому из живущих. Мой несколько “приподнятый” стиль характеризует это свойство натуры. В рецензиях, стихах, даже дневниках. Нет, я не сбиваюсь на патетичность. Но эта “приподнятость” интонаций, жестов именно то, чем я пытаюсь поделиться с другими, передать свою нездешность этой особинкой. А как еще? Иначе мне место в психушке. Мое творчество – то единственное, что поддерживает во мне жизнь. Отними это – и я задохнусь. Творчество, вдохновение, желание его – и я способна притворяться человеком. Но все равно, как русалочке, ходящей по земле, как по разбитому стеклу и не умеющей передать о своей боли человеческим языком, мне мучительно жить и выглядеть человеком. Она нечеловечески много хотела от своего принца. Я слишком многого хочу от жизни. И как можно быстрее. Боль все сильней. Я молча плачу. Сказать об этом иногда удается. Но сил моих все меньше и меньше. И только постоянное движение вперед сохраняет видимость живой жизни. Я иду по разбитому стеклу своих разочарований и восхваляю города, любимых мужчин и свое измученное сердце. Я говорю об этом красиво. Иногда слишком красиво. В этом тоже болезненность. Я из страдания выращиваю розу и упиваюсь ее ароматом, на мгновение забывая, что и она не настоящая, не человечья. Я пишу. Я красиво пишу. В опровержение всем болям мира. Я иду куда-то, может быть, по кругу? Замкнутый психоз лестницы. Меня называют женственной, томной. Меня называют поэтической натурой. И я теперь поняла, почему это меня обижает. Внешность хрупкой незнакомки, а все во мне насмешка над женщиной. Я – не она. Я – вне возможности живых проявлений, самовыражений. Нет, все это, конечно, есть. И все это тысячу раз нет. Притворство. Кривляние. Сущность не меняется, даже если из рыбьего хвоста сделать две чудесные ножки. Я не знаю, как называется то, что во мне, но я – не человек. Может быть, это различие только духовное? Неспособность воспринимать жизнь, как все. Неспособность быть ею, влиться в ее поток естественно и легко. Не умею. Дело не в комплексах. Все зашло значительно глубже. Противоречие меня и жизни, по которой ступаю, которой касаюсь окровавленным сознанием. Каждое прикосновение к ней – рана. Незаживающая. Я терплю. Жизнь-принц относится ко мне с любовью, но не станет из-за меня жертвовать своей аристократической судьбой. С другой стороны, кто знает. Выбор за ней. Я уже его сделала.

 

13.06.93.

Мандельштам – самое ценное в русской поэзии 20 века. Его обезоруживающая самобытность разрушает всякие понятия о нормах и долженствующем быть. Самобытность падающей звезды. Никто уже не разгадает. Но запомнят все. Влечет легкость грусти, чистота чувства, любого. И вместе с тем сложность, но не путающая, не пугающая, а возвышенная. Слишком высоко порыв. Не догнать. И не надо пытаться. Уникальность судьбы и голоса. И уникальность его поэтического одиночества. Из ниоткуда в никуда. Но сразу – на вершине. И всю свою недолгую жизнь – там. А она одна, только его. Явление.

 

5.07.93.

Стихи, которые заканчиваются многоточием не в Вечность, а в соседнюю комнату, не имеют права на имя. Большей частью это вообще не стихи.

 

7.07.93.

Что чувствует птица, кружа над городом в пасмурный недовольный день? Ветер изо всех сил пытается раздеть по листику деревья. Тучи бесконечной вереницей грусти плывут в дальнее. А птицы носятся по сумрачному неправдоподобно тяжелому небу лучшего летнего месяца. И им нет дела до мелких забот и тревог наших жизней. Что они чувствуют там, в вышине, точки для нас, земных, кем они предстают для небесных очей, и что они видят сами, устремляясь навстречу ветру?

Красота моих фраз (не красивость) грустна, печальна по своей сути. Я сознательно “приподнимаю” стиль над обыденной речью. Для меня – литературное произведение не равно реальности. Так же, как и кино, театр, живопись. Это особый мир, существующий по своим законам. Защита от реальности? Скорее осознание самоценности его и проведение границ между разными мирами. Равными или нет, выяснится потом. Сначала просто оформление того самобытного, что чувствуешь в себе, в систему ценностей и свобод. Только твоих. Выявление главного и развитие его. И для этого, как минимум, нужно, чтобы не мешали. Просто я пишу так, как пишу. Как велит Бог. Индивидуальность моя складывается сама по себе, неведомыми мне путями иду я к осуществлению себя. Это правда. Многое получается бессознательно. Я пишу именно так, потому что нужно миру сейчас именно это. И понимание этого сильнее меня.

 

 

Записи на отдельных листках

 

Облекаю свои страсти, воспоминания, любовную лихорадку в форму лирических этюдов. И не рассказы и не так называемые стихотворения в прозе, а нечто совершенно иное по духу изложения и по чувству изложения.

Цинизм художественного вымысла проникает в пространство меня живущей. И отравляет это пространство “высокой болезнью”, жаждой быть разной и быть настоящей в любом взгляде и любой эпохе. Цинизм художественного вымысла….на каких перекрестков каких веков столкнет нас случай? Я описываю себя, любимые настроения, несостоявшиеся причуды. Я не знаю, где я, что со мной происходит. Я смотрю на свою жизнь глазами прохожих и люблю ее такую обворожительно несносную и капризную глазами задумчивых фонарей. Бормочущие что-то сумерки лечат меня от бессмертия. Я так не хочу вспоминать о нем, но оно преследует меня глазами памятников. Оно несется по пяткам. Живу Москвой, собой, беспечностью. Событие, явление, внезапность. Я знаю о каждом вашем штрихе, полунамеке, испуге. Кружу вокруг любви. Любуюсь ею. И говорю, говорю, шепчу, вымаливаю. Это мой талисман. И моя награда. Приношу счастье другим. А себя морожу в беззвучности замершей строчки. Но все растает рано или поздно. Все вернутся к своим изменам. Все раздумают быть ими. И посмотрят на меня и мои безалаберные записки.

Я простужена своей печалью. Безмерная простуда судьбы. Все во мне – необратимо. Но когда совпадут наши вымыслы и не захотят больше расставаться, я увижу в твоих глазах все написанное мною. А дальше….Не знаю. Просто Москва уже спит. Я прикасаюсь к ее ночным растрепанным звуком легким мотивом.

11.93.

 

Еще раз про себя. Любимую и не очень.

Власть светских глаз. Ветер в голове. И рифмы, рифмы. Меня и ночи, меня и счастья, меня и безумия. Меня рифмуют с потерями, а я только улыбаюсь. Пропадать буду в печали и продолжать улыбаться. Улыбкой, не умеющей объяснять, назвавшей каждого из вас по имени. Ведь каждому из вас показалось, что она – ваша. Но она ничья. Даже не моя. Она приходит, непутевая. Нет, она врывается, забаламутив форточки, балконные двери и занавески. Она обрушивается наваждением. И я улыбаюсь вам, замечательные мои мужчины. И я ухожу от вас навсегда. Как же ненавистно мне это слово. Я смею только писать его, но не пускаю в речь, в свет, в жизнь. Оно не стоит их. А я? Любимая и не очень. Это “не очень” делает меня бурей, делает меня маской. Не совпадаем на самых крутых виражах. Не совпадаем в печали, в радости, в странностях. Ветер в голове и тот разный.

И тогда неистовствует молитва: “Не место мое – человек. Чужая я здесь. Отпустите”

Молчат. Болеют. Тревожатся. Не отвечают. Рифмуют меня с тишиной. Я иду мимо тишины. В праздник, карнавальное сумасшествие огней и цветов. Праздничная лихорадит жизнь. Страстная такая, беспечная.

Какой предстаю я взглядам, взглядам разных и чужих? Иногда мне все равно. Чаще, нет. Я обожаю быть в центре внимания, я обожаю быть недоступной. Но вы все думаете, что поняли меня, вы все говорите: “Почему мне так хорошо с тобой?” Я начинаю думать, что это – общемужское, современная традиция. Пароль. Но вы все мелькаете, таете. И нет вас. И где моя печаль?

Снежная простыня городской ночи колдует над моими стихами. Я давно не жду. Флиртую привычно. Это становится образом жизни. Даже сама с собой флиртую постоянно. С воображаемой судьбой и представлениями о счастье. Когда же сброшу условности и разбегусь и полечу в свободе настоящей?

Почему, ну почему мне так непутево пусто и счастливо, грустно и восхитительно? Почему я пьяна от жизни и болею жизнью? Я научилась читать подсказки телефонных звонков и телефонных молчаний. Я пронизана этими молчаниями насквозь. Набираю номер. Меня набирают, набирают и сдают в камеру хранения зимы, лета, весны, осени. Листопадит жизнь, лихорадит, надеется. А где я? Нет меня.

Ночь не оборачивается. Засыпает на подушке шумных огней. Город баламутит талантливо. Я не изменяю ему с рассветом. Я люблю его даже в отчаяньи, даже циничный. Но когда его огромные глаза плачут осенними лужами, я кричу об этом строчками бесшабашными и мудрыми. Я пишу про себя, про него. Я пишу для него. Когда летом он задыхается в астматической горячке асфальта, я сижу у его изголовья и дую на закрытые веки его площадей. И иду по бульварам его пустым. Нет никого. А я? Почему телефон умер?

И вдруг я поняла, что задохнусь от отчаяния. Меня замуровали, и нечем дышать. Слышу музыку. Чувствую сердце, себя в сердце. Все там. Ничего из декабря. Какое время года? Март? Тот самый, умирающий на ладонях площадей пьяными лужами.

Вдруг я поняла – даже плакать не получается. Не муторно, не пусто. Изнурительно, не по-моему. Великосветское безумие выдернуло меня из зимы и закружило в вихре лиц. Лиц и машин. С этой машиной я сегодня поссорилась. А той не могу дозвониться который день. Ну, а любимая машина в отпуске, и у нее нет моего телефона.

А где-то сумасшедшие глаза, делающие мне больно, даже когда им нет дела до меня. Даже когда меня нет для них. И все так некстати. Новый год некстати. Приторно до бездарности. Приступ трагической….Вины? Мечты? Перемены?

12.93.

 

Ноябрь подхватил меня и на крыльях своих капризов вынес в следующий год. Так странно чувствовать себя пропащей и счастливой одновременно. Где мои дни? Где мои вечера? Я потеряла счет лицам и ролям. В твоих глазах обожание и испуг. Все во мне – необратимо. Год окружил именами моих погибелей, именами моих похитителей. Восторг проснувшейся жизни.

Кто разбудил ее? Кто придумывает ее снова и снова. Закружила, улыбнулась, исчезла. Расцветающая судьба бросилась в объятия всеобщего преклонения. Не смотри на меня так насмешливо. Меня всегда придумывают. Я сама всегда себя придумываю. Только легенда смотрится в зеркало своей неотразимости. И не боится быть страстной. Или равнодушной. Легенда всегда права.

Ни для кого – привычка. Всегда – сама. Всегда – самая. Ни про кого – горько. Ни про кого – низко. Всегда – легкая, непобедимая. А по ночам – плакать. Или любить. Но никогда не верить, что мимо. И не быть чужой им. А быть чудесной всем. Не про себя. Но для себя в вас.

01.94.

 

Голова полна глупостей, ничего не значащих обещаний. И “прости, прости”, - шепчут губы. Я останусь лишь междометием в судьбе городской печали. Я останусь?

Время вырывает из моих рук призраки снов, цветов, впечатлений. Даже не сами эти существующие в душе и в аромате состояния, а их нежизнь, память о них.

Я уже забыла, что такое состояние цветов. Тебе дарят цветы. Ты пахнешь их запахом, их чувством, чувством “мы вместе”.

Если меня еще не покинули случайности и безумства, то это простенькое – “любовь” - никогда не приближалось даже на расстояние выстрела. Я не видела ее лица, не знаю о ее голосе. Это отвратительно банально, но меня заносит в такие непроходимые дебри печали, что становлюсь нечувствительной к видимостям. Банальность же – обратная сторона традиции. А традиция безумна во мне. Она легенда для меня. Безумие ее легендарно. Так что и банальности мои – уникальны по своей природе. Не от мира сего. Но именно для этого мира и возникают.

Влюбляться с первого взгляда – это более чем банально. Все этим только и занимаются.

Я лелеяла свою хандру за чашкой кофе. А ты смотрел на меня, и тебе нравилось смотреть на меня. Ты попробовал поссорить меня с моей грустью, которая подло делала вид, что уходит, но стоило мне отвести взгляд от тебя, тут же возвращалась.

В тебе живет эстет, утонченный и (прости меня) профессиональный. Я – всего лишь красивая девочка, на которую смотрится. Мне было неловко, и скованность моя увеличивалась, когда я узнавала о тебе и рассказывала о себе. Мы – свободные, молодые и талантливые. Мы оба это чувствуем в себе и отчасти друг в друге. Я знаю, что мы похожи, хотя мы слишком мало общались, чтобы делать такие выводы. Но я это знаю.

Мои бесконечные знакомства улетучиваются неправдоподобно быстро. Стоит мне отвернуться – и нет никого рядом. И снова рядом другие, восхищенные и не очень. Но мимолетные, мимолетные все. Это грусть. Она делает мне больно, делает меня чужой для меня самой. Знакомства каждый день – я тянусь к ним, боюсь их, ненавижу их. Надо лечить хандру. Я слегка забываюсь в пьянках и разговорах, но возвращается все с завидным упрямством, и я, подпадая под власть мутных истерик, нахожу более совершенное лекарство – сон. Я убиваю свою жизнь. Я сплю, сплю, утопаю в снах, в именах их, пронзительной чуткости их. Жизнь уходит туда. Она вся там. Я счастлива. И мертва. Или снова, испугавшись, кидаюсь в толпу, кривляюсь в толпе, обращая на себя ее внимание. И остаюсь одна.

Потому что мы не нужны друг другу.

03.94.

 

Кажется, я больше не могу любить тебя. Кажется, я не разлюбила тебя ни на мгновение. И, кажется, у меня даже больше сил оттого, что ты не умеешь ни быть нужным, ни быть чужим.

Я вдруг поняла, что ты слабый человек. Что у тебя нет ни сил, ни желания откликаться, по-живому откликаться на мое горе. И на собственную жизнь ты смотришь с опасением человека, не уверенного в ее неповторимости, в ее уникальности, но полного амбиций и желаний.

Я вдруг поняла, что не смогу уважать тебя. Любить тебя я продолжаю, а быть вечностью с тобой отказываюсь. Ты забрал у меня миллиарды мигов сердца, нет, я сам их отдала, и не тебе совсем, а тому хулиганскому месяцу-вихрю, который притворяется романтиком и растаптывает души поверивших в это. Март невинно моргал и цинично губил меня смертельной болезнью. А я и сейчас продолжаю восхищаться им. У него есть сила отвергнутых и отчаяние несдающихся. У него есть гонор и жало. И он всегда отвечает за свои слова.

Ты не любил меня. Тебе нравилось, что я рядом. Но ты отказался от меня, как только понял, что я могу жить тобой и что готова верить в тебя бесконечно. Тебе не нужно было всего этого. Для того, кто сомневается в самих основах своего пути, в тягость быть предметом обожания. Ведь душа все же не испорчена пока. Короткий скомканный разговор, конечно, не мог перевернуть все во мне. Это подступало исподволь. Это зародилось в самый день нашего знакомства.

Моя проблема – в выборе, вечном выборе. Желание найти соответствие собственному масштабу и собственным силам толкало меня в глупейшие авантюры и сумасбродства.

Я не могла найти равного. Я не могла быть равной слабости. Но я полюбила тебя, и мир растаял на глазах, все его ложные и гениальнейшие теоремы стали никому не нужны, все его краски помудрели, вся его музыка обрела зрение, и мы, не умеющие ценить это чудо, глухие и равнодушные к восторгам весны, потеряли друг друга. Остались наедине с собственной неизбежностью. У тебя – привычное течение богемных дней, у меня – болезнь, коварная и живая. Но я тоже живая, и наши жизни сплелись в клубок боли, страха, силы и отчаяния и ведут смертельный бой.

Кажется, это случилось давно, и твой голос, возникающий иногда в телефонной трубке, уже звучал, т.е. отзвучал, и ни одна нота, ни одно слово не оживут. Все произнесено. Мир превознесен музыкой и трепетными жестами влюбленных в него стихов. Мир снова погружен в колыбель царств своих и спит на подушке неба и видит нас в сне своем. А я молюсь за свою жизнь, потому что хочу, чтобы он снова вдохнул музыку и услышал собственные краски.

08.94.

 

Где граница между гордыней и достоинством?

Талант. Что ему позволено сравнительно с другими?

Искусство. Оно невозможно без взаимодействия божественного и дьявольского. Искусство, имеющее основой только добродетель, мертворожденное. Одержимость искусством необходима. Но человек не может быть одержим добродетелью, только бесом. А без истинной одержимости нет гения. Бес проявляется иногда в человеке через отрицание его и преодоление этого отрицания, но не в пользу самого Бога, а в сторону мирскую, человекосущую.

Одержимость искусством, стало быть, привязанность к земному, “зацепленность” на своем деле, на самом себе и на том, что ты создаешь.

Но искусство существует в пространстве света, и никто не сможет меня в этом разубедить. Искусство – это полет и возвышение, и, если это можно назвать привязанностью к земному, то я готова спуститься в ад моего искусства и пылать на его кострах и смотреть на его недоступные звезды, которые для меня всегда будут истиной божьей.

10.94.



Страница Елены Полюшкиной        К содержанию

Основатель проекта Алексей ВЕРНИЦКИЙ
Редактор Сергей СОКОЛОВСКИЙ